+

Мне повстречался дьяволёнок,
Худой и щуплый — как комар.
Он телом был совсем ребёнок,
Лицом же дик: остёр и стар.

Шёл дождь. Дрожит, темнеет тело,
Намокла всклоченная шерсть.
И я подумал: эко дело!
Ведь тоже мёрзнет. Тоже персть.

Твердят: любовь, любовь! Не знаю.
Не слышно что-то. Не видал.
Вот жалость. Жалость понимаю.
И дьяволёнка я поймал.

Пойдём, детёныш! Хочешь греться?
Не бойся, шёрстку не ерошь.
Что тут на улице тереться?
Дам детке сахару. Пойдёшь?

А он вдруг эдак сочно, зычно,
Мужским, ласкающим баском
(Признаться — даже неприлично
И жутко было это в нём) —

Пророкотал: «Что сахар? Глупо.
Я, сладкий, сахару не ем.
Давай телятинки да супа.
Уж я пойду к тебе — совсем».

Он разозлил меня бахвальством...
А я хотел ещё помочь!
Да ну тебя с твоим нахальством!
И не спеша пошел я прочь.

Но он заморщился и тонко
Захрюкал. Смотрит, как больной.
Опять мне жаль. И дьяволёнка
Тащу, трудясь, к себе домой.

Смотрю при лампе: дохлый, гадкий,
Не то дитя, не то старик.
И всё твердит: «Я сладкий, сладкий...»
Оставил я его. Привык.

И даже как-то с дьяволёнком
Совсем сжился я наконец.
Он в полдень прыгает козлёнком,
Под вечер — тёмен, как мертвец,

То ходит гоголем-мужчиной,
То вьётся бабой вкруг меня,
А если дождик — пахнет псиной
И шёрстку лижет у огня.

Я прежде всем себя тревожил:
Хотел того, мечтал о том.
А с ним мой дом не то, что ожил,
Но затянулся, как пушком.

Безрадостно-благополучно,
И нежно-сонно, и темно.
Мне с дьяволёнком сладко-скучно.
Дитя, старик, — не всё ль равно?

Такой смешной он, мягкий, хлипкий,
Как разлагающийся гриб.
Такой он цепкий, сладкий, липкий,
Всё липнул, липнул — и прилип.

И оба стали мы — единый.
Уж я не с ним — я в нём, я в нём!
Я сам в ненастье пахну псиной
И шерсть лижу перед огнём.

Зинаида Гиппиус, декабрь 1906 г., Париж